imi_samo (imi_samo) wrote,
imi_samo
imi_samo

Посвящаю Маме. Часть 1

003

иллюстрации Марины Адамовой
реставрация некоторых фото - Студия "Фотоархив 76"



Предисловие

«…В скучных разговорах о людях прошлого сокрыты тайны их великих свершений…»

Цуэнтомо Ямамото. Хагакурэ (Сокрытое в листве)

Эта фраза японского мыслителя и философа неоднократно повторялась в одной из моих любимейших повестей братьев Стругацких «Бессильные мира сего» - традиционно жутковатой, как и все их аналогичные произведения, сочетающей в себе переплетение леденящих мозг исторических эпизодов времен Второй Мировой Войны с еще более вымораживающим вымыслом. Причем – даже неизвестно, что в этом изложении выглядело страшнее – фантастические трактовки развития обыденных и вполне современных событий, или документально подтвержденные факты, взятые из хроник блокадного Ленинграда. Впервые я поняла, что достаточно выросла для них, только лет пять назад. Читая и ужасаясь написанному, не могла уловить: почему все это мне кажется таким смутно знакомым, как будто все это я уже слышала когда-то.

Много лет спустя стало ясно, что именно меня тогда настораживало. Бабушкины рассказы. Прошло больше 20 лет с тех пор. Я тогда была совсем малявкой, и оставалась за семейным столом на чаепитие исключительно из-за конфет или пирожков. Взрослые разговоры не то чтобы тяготили, но воспринимались непонятным набором знакомых слов, поэтому более всего я сосредотачивалась на том, как умыкнуть лишнюю помадку из сахарницы или сложить кораблик из фантика. А за вечерним чаем бабушка любила вспоминать прошлое. Урывками, без определенной хронологии, по наводящим вопросам матери или тети, она рассказывала о военных и послевоенных буднях. Рассказывала просто, как хронику похода в магазин, не считая эти события чем-то из ряда вон выходящим, задумчиво покачивая папиросой «Беломор» - она до самой смерти не изменяла этой марке, но это почему-то не выглядело ни пошлым, ни вульгарным. И я теперь понимаю, почему в эти моменты на кухне воцарялась мертвая тишина: не слушать это было не возможно.

Многие из ее рассказов стали проявляться в памяти именно сейчас, как старая кинопленка. Я боюсь снова забыть их, и поэтому с маминой помощью восстанавливаю их в памяти заново, создавая свою хронику давно ушедших дней: ведь все равно все это теперь – моё, и передано мне на ответственное хранение. Я не смогу составить более-менее стройного повествования в четкой хронологии, поэтому привожу их так, как умею – наиболее запомнившимися и яркими отрывками, со слов бабушки и матери.

1.     

Прабабушку звали Лидия Артемьевна Колыганова. Она застала страшный Ярославский белогвардейский мятеж 1918 года, уже будучи матерью одиннадцати детей. Было бы тринадцать, но моя бабушка – Мария, стала все-таки замыкающим в этом строе Колыгановых: новорожденные Борис и Глеб умерли во младенчестве при весьма любопытных обстоятельствах. Время стояло насквозь революционное, еды катастрофически не хватало и рождение двойни в и без того большой семье не сулило ничего хорошего. Во сне прабабушке явилась Богородица и согласилась на ее просьбу забрать малышей к себе, чтоб не оставлять их на мучения. Утром оба ребенка тихо умерли, не просыпаясь.

Муж Лидии Артемьевны Павел Колыганов всю жизнь занимался частным извозом, работа с лошадьми у него, похоже, вообще была потомственным занятием: «Колыган» – на староярославском слэнге – конский барышник. Иные подробности из жизни его пращуров не известны, кроме полулегендарной истории (в его же изложении), как некий его предок обнаружил заночевавшую под телегой цыганку с ярко-рыжими (!!!) волосами и какими-то умопомрачительно широкими бедрами, влюбился в нее без памяти, и оттуда «бысть есть пошел» весь их славный род.

В доме и семье Колыгановых практиковались жесткие домостроевские порядки: к примеру, наемные работники, столовавшиеся по традиции в хозяйском доме, легко могли огрести богатырский удар ложкой по лбу, если приступали к приему пищи до того, как хозяин подаст соответствующий сигнал (стукнет той самой ложкой по столу). Ложки были качественные, деревянные, рука хозяйская – тяжелая, и работники нередко выбывали из строя по увечью.

CwOBTJRq4
Лидия Артемьевна с ребенком - то ли с племянником,
то ли с одним из своих многочисленных сыновей
.

Жена и дети постарше тоже не баловались лаской и вниманием, колотили их жестко, по поводу и без оного. Находчивая Лидия Артемьевна, относящаяся к такому проявлению супружеской заботы скорее философски, приноровилась защищаться от постоянных побоев с помощью младших детей - один в животе, другой на руках, третий за юбку цепляется: «базгай (бей), кормилец, гляди - не промахни!»… Пришибить малолетнее чадо, даже под горячую руку, было хоть относительно не наказуемо (и не доказуемо), но все же грешно, и кухонный боец отступал, опасаясь мести Всевышнего. Что еще сказать о Павле Колыганове. За исключением этих немногих фактов биографии и многочисленного потомства в память о нем не осталось больше ничего хорошего. Ну, разве, кроме того, что освободил он этот бренный мир от своего существования сравнительно рано, не успев забить жену и детей до смерти. О мертвых – аут бене, аут нихиль, так что не буду дальше распространяться.

Впрочем – прабабушка была женщиной весьма неординарной, дом держала отлично и без хозяина и вообще, кажется, нисколько не горевала о своей вдовьей доле. Была превосходной портнихой, обшивала не только всю семью, но и брала заказы на пошив от ярославских модниц: платье «от Лидии Артемьевны» носить считалось стильным и престижным. Великолепно готовила и на все свадьбы ее приглашали в качестве шеф-повара. Мастерски вышивала. Очень хорошо пела. Никогда и ни при каких обстоятельствах не плакала. Сильная, цельная и гордая женщина. Не плакала она и тогда, когда узнала, что ее старший сын, Николай, расстрелян, как активный участник белогвардейского мятежа 1918 года.

img720(3)
Старший брат бабушки - Николай Калганов. Незадолго до мятежа

            Вкратце замечу, что жизнь этого Николая была коротка, но не менее оригинальна. Перенимать от отца извозчичье дело он категорически не желал, в связи с чем вразумительно-профилактические побои в его отношении практиковались с особым тщанием. Но тут нашла коса на камень: парнем он был в папеньку упрямым, но, говорят – очень одаренным, отличался вольнодумием и желанием «чистой» жизни. В связи с этим довольно рано смылся из семьи и весьма преуспел на военном поприще: в каких-то уж очень молодых годах дослужился до подпоручика, а ненавистную фамилию самовольно поменял не то на «Калганов», не то на «Колганов». Что он очутился в составе активистов ярославского мятежа – немудрено: в ту пору он ухаживал (и, кстати, довольно успешно) за какой-то примой Волковского театра, в стенах которого, собственно, и располагалась одна из штаб-квартир мятежных монархистов. Там их, возможно, и «приняли», но точных данных об этом нет. В архивах торчит одиноко невразумительная запись о «ликвидации банды монархиста поручика Калганова» близ Толгского монастыря в августе 1918 года, но наш ли это был Николай, или его однофамилец – утверждать не возьмусь.

Тем не менее, о последнем пути его твердо известно следующее. Получив известие о том, что сына арестовали, прабабушка поняла, что исход будет только один: в ту пору особо с врагами народа не церемонились. Это, собственно, и подтвердилось в скорейшем времени. О силе характера Лидии Артемьевны говорит хотя бы то, что она не побоялась в одиночку приехать на подводе к зданию ВЧК, и в категорической форме потребовала выдать для похорон тело Николая. Уж не знаю, как ей это удалось и что подействовало на суровых чекистов – такой напор или широко известная репутация почтенной многодетной матроны, но она добилась-таки своего. Следователь, наблюдавший, как она сама, отвергнув чью-либо помощь, молча укладывает мертвого сына на подводу и мучительно долго всматривается в его лицо, словно ожидая, что он просто спал, и сейчас проснется, виновато-вызывающим голосом сказал ей: «Он умер за идею»…

02

(В скобках замечу: в здании того самого ВЧК, в подвалах которого был расстрелян мятежный брат моей бабушки, спустя полвека с хвостиком разместится Кировский РУВД, а в следующем тысячелетии в нем будет начинать свою ментовскую карьеру правнучка Лидии Артемьевны… Я видела эти подвалы. Здание старое, и в известковых, много раз беленых стенах действительно имеются многочисленные частые вмятины, но от пуль они, или от чего другого – не знаю).

2.     

Дед – Павел Александрович – родился в Грязовце Вологодской области, в сравнительно небольшой по тем временам семье: три брата, сестра и он. У меня почти не сохранилось данных о его родных, за исключением общеизвестных: что в живых война оставила лишь его сестру Лидию и старшего брата Василия, который в военные годы работал в тылу. Мать умерла, не вынеся горя, когда получила третью похоронку за два года. Сергей погиб в боях под Ленинградом в 1942 году, а Николай умер от ран в госпитале в 1943. Эти события настолько потрясли их земляков, что в Грязовце именем братьев Струментовых хотели даже назвать улицу. Не назвали, правда – уж не знаю, что там помешало.

История умалчивает о том, как дед познакомился с бабушкой, но о нем она вспоминать очень любила (о своем детстве она почти не говорила, а вот про деда – не остановишь). По рассказам ее – дед с юности, как и его братья, грезил карьерой военного, и немало в этом преуспел: во всяком случае – к моменту их знакомства он уже окончил работу в «Осоавиахиме» и прошел офицерские курсы. Редкостный красавец, душа любой компании, гордый, интеллигентный, умный и начитанный, «настоящий советский офицер» – он в бабушкиных глазах выглядел совершеннейшим небожителем, и она, имея за плечами всего шесть классов, перед тем, как ходить с ним на свиданки, читала энциклопедию, чтобы не обнаружить свое невежество. И кстати – неплохо начиталась: мама вспоминала, что бабушка весьма уверенно владела самыми разными специфическими терминами, и легко могла объяснить их значение. Кроме того (и это вызывает особенное мое восхищение) бабушка, полагая свою фигуру недостаточно стройной для окончательного пленения сердца своего блестящего офицера, жутко боясь высоты (!!!) прыгала с парашютом (!!!), чтобы похудеть (!!!).

img724(3)img723(3)
Павел Струментов и Мария Колыганова в юности

            Вместе с тем – дед, будучи вологжанином, нередко «окал» и употреблял исконно вологодские словечки («каводнЯсь», «нананИку»). Это часто становилось предметом добродушного подначивания со стороны Лидии Артемьевны, когда новоиспеченный жених посещал невесту «по месту постоянной дислокации». Вообще – в быту дед был очень забавным человеком, отпуская свой ореол офицерской строгости и неприступности. Очень хорошо пел. Любил плясать «барыню» «вокруг вилки» - воткнет вилку или ножик в пол и танцует вокруг них. Не боясь прослыть оригиналом, обожал носить тюбетейку и курить трубку. Чай пил обязательно «с полотенцем» - вешал его на плечи и промокал лоб после каждой чашки. Был редкостный «чистюля», и бабушка со смехом рассказывала о «столкновениях поколений» на кухне. Как уже говорено раньше, Лидия Артемьевна превосходно готовила, и пользовалась любым удобным случаем, чтобы побаловать будущего зятя. Была только одна деталь: готовила она всегда с папиросой, которую по окончании эксплуатации гасила об нижнюю створку плиты. Папиросы имели свойство отваливаться, и пару раз зять обнаруживал в тарелке окурок. Надо отдать должное обеим сторонам: дед ни разу не предъявил будущей теще никаких претензий, и вежливо благодарил за угощение, а Лидия Артемьевна, узнав о конфузе со слов дочки, перестала курить на кухне.

03

Семейная жизнь началась для них в той самой комнатушке недалеко от центра Ярославля, рядом с большим рынком. В крошечной комнате места было только для маленькой прихожей, шкафа, кровати и печки, но молодых супругов это, похоже, не сильно напрягало. Правда – время уже тогда было не самое лучшее. У бабушки о нем сохранилось одно жутковатое воспоминание – как вечером прямо в комнату по хозяйски вошла огромного размера крыса – не иначе, как с рынка, и стала наскакивать на нее. Бабушка, боявшаяся крыс, как огня, сама не помня как - взобралась на шкаф и закричала не своим голосом. Вбежавший дед попытался затоптать крысу сапогами, в ответ на что она начала кидаться на него, а потом вцепилась мертвой хваткой в кочергу, которой дед ее все-таки угробил. Все бы ничего… но у бабушки случился выкидыш: она была беременна.

Меньше чем через год это грустное недоразумение было исправлено, и у четы Струментовых появился первенец – дочка Елена. Лидия Артемьевна была вне себя от счастья и возилась с ней все свободное время: шила ей платьица и сорочки, вязала забавные игрушки и – несмотря на свою хрупкую комплекцию – постоянно таскала пухленькую, как бурундучок, внучку на руках.

По распределению дед отбыл на службу в Белоруссию. Местечко «Красное» - так назывался пункт, где расположилась их воинская часть и военный городок. Как я поняла, осесть там он решил крепко, и в один прекрасный день явился в Ярославль с двумя пустыми деревянными чемоданами и твердым намерением забрать жену и дочку с собой. Бабушка была на раннем сроке второй беременности, и при мощной поддержке со стороны Лидии Артемьевны, а также Елены Павловны (которая по малолетству говорить складно еще не умела, но орала басом довольно громко) ехать наотрез отказалась. Тогда между супругами организовалась первая колоритная семейная сцена: дед ходил по дому, собирал все подряд манатки и кидал их в чемодан. Как только он отходил за следующей порцией шмоток, бабушка немедленно разгружала все, что он успел покидать в чемодан, и продолжалась эта комедия довольно долго. В итоге дед объявил, что уезжает, забрал один чемодан, ушел, хлопнув дверью…..обошел квартал по кругу и вернулся. Бабушка признала безоговорочную капитуляцию и согласилась ехать... Было начало 1941 года.


Братья Струментовы с супругами: дед и бабушка справа

            Сохранился любопытный эпизод с наездом в Белоруссию. Деду, как офицеру, да еще командиру взвода – полагалась отдельная половина дома в офицерском городке. Бабушка приехала туда кошмарно укатанная долгой дорогой, токсикозом и аллергией. Ее всю закидало сыпью пополам с веснушками, фигура была далека от идеала, и вообще – с ее слов смотрелась она так, что «краше в гроб кладут». Некая Ядвига, местная жительница, приходящая убираться в дедовой половине дома – оглядев бабушку скептически, молвила следующее: «К Павлу Александровичу тут такие интересные женщины подкатывали, а он – как фон-барон, ни одну не глядит, так мы думали – барониха какая приедет…. А тут приехала – ни шерсти, ни вида, прям даже обидно за него…». После чего, получив вместо ответа долгий нехороший взгляд – заткнулась и отвалила вслед за всеми остальными «интересными» - бабушка стала полновластной хозяйкой дома.

3.     

22 июня 1941 года. Был жаркий и очень солнечный летний день, при том – выходной. Офицерских семей с детьми тут было немало, бабушка к тому времени уже обзавелась подружками и приятельницами. Утром договорились большой компанией – с мужьями и детьми пойти к недалекой речке за городок, и с утра бабушка готовила две большие корзины с бутербродами. Вестовой прибежал к ним домой – без каких-либо объяснений, с четким приказом: убыть в расположение части. Павел Александрович собирался наскоро – похоже, ни он, ни его товарищи, собирающиеся в других домах, ни их жены и дети – не представляли себе масштабов и последствий той трагедии, на пороге которой они находились. Но бабушка, похоже, представляла. Только она, отяжелевшая, не привыкшая бегать, из последних сил бежала за пешей колонной, стараясь подольше не упускать из виду своего любимого человека, которого она с каждым его новым шагом теряла навсегда. С ее слов – деда из виду она потеряла быстро, и как ни старалась, как ни торопилась – не смогла больше его увидеть в быстро удаляющейся колонне. Единственное, что она запомнила очень ярко – по лугу, вдоль которого проходила дорога – бегал жеребенок, и когда она поняла, что уже ничего не сможет рассмотреть – остановилась, и стала смотреть на него.

CwOBTJmMV
Мой дед Павел Александрович - командир взвода 101 мотострелковой дивизии.

Меньше чем через час ясное небо почернело в буквальном смысле. С жутким гулом, как рассказывала бабушка – очень низко – в сторону Минска летели нескончаемые эскадрильи самолетов. В городке началась паника – испуганные женщины метались, собирали нехитрый скарб, детей, документы, никакой конкретной информации о происходящем им, конечно, никто не дал. Да и бежать особо оттуда было некуда, и все осели по домам в тревожном ожидании.

Тревожились не зря: практически на следующий день военный городок начали бомбить. Бомбили, похоже, не целенаправленно, а так – мимоходом, по пути к какому-нибудь более важному стратегическому объекту. С учетом этого все в живых оставшиеся перебрались в здания, располагающиеся на окраине. Кроме жилых зданий фашисты ничем более не интересовались, поэтому каждый раз, когда начиналась бомбежка – женщины хватали детей и какие-нибудь пожитки, и бросались бегом за пределы городка, подлезая на четвереньках, а то и по-пластунски под проволочное ограждение. В местах такой эвакуации колючая проволока была кое-как выгнута вверх (ни у кого не оказалось кусачек, чтобы ее разрезать), а под забором вытоптались глубокие рвы. Во время одного такого побега бабушка распорола об колючку все платье со спины, и потом долго носила его наподобие халата, задом наперед, закалывая булавками.

Время в таком режиме тянулось бесконечно, дни смешались с ночами и делились уже на периоды, когда есть воздушная тревога, и когда ее нет. Не известно с чьей подачи, но в один прекрасный день всех офицерских жен с детьми собрали, вывезли к вокзалу и погрузили на эшелон, следующий в Куйбышев. Бабушке, отягощенной здоровенным пузом, кроме двухгодовалой малявки удалось взять небольшой чемодан с детскими шмотками и дедов планшет, в который она положила все документы. В таком виде она и отправилась в тыл.

Дорога в тыл была ни разу не легкой. Дощатый вагон немилосердно трясло, тетка от сквозняков, перемежающихся с адской влажной дневной жарой, нерегулярного и мягко скажем – недетского питания подцепила все возможные детские заболевания и чудом только осталась в живых. К этому следует добавить, что всю дорогу до Куйбышева шли кошмарные грозы, перемежающиеся с регулярными бомбежками. А по не совсем понятному мне правилу, при каждой бомбежке состав останавливался и людям предоставлялась полная свобода действий. Хочешь – жди, когда тебя пришьет сквозь доски; хочешь - выбегай на насыпь и пытай счастья на лысом, как коленка, поле; хочешь – залезай под вагон, где не будет ни уютнее, ни безопаснее, но добавятся осколки гравия, не менее смертоносные, чем пули. Бабушка отмела первый и последний варианты как несостоятельные, и при бомбежках убегала в поле – по ее наблюдениям на одного человека боеприпасы тратить для скупердяев-фашистов было неприемлемо.

Однажды бомбежка застала поезд посреди пойменного луга. Отбежать далеко от насыпи бабушка не успела. С разбегу угодила в неширокую травянистую речку, текущую рядом. Подняла голову – прямо на нее, аккуратно разворачиваясь, с гнусным воем заходил немецкий самолет: возвращался на новый круг к эшелонам, вокруг которых метались женщины и дети. Бабушка говорила, что за эти короткие секунды разглядела его до последнего винтика, и даже различила лицо пилота в кабине. Впрочем – может это ей показалось из-за шока. Тем не менее – выкарабкиваться из воды, в которой она стояла по пояс, было уже никак, и она просто подняла на руках перед собой вопящую Елену Павловну, показывая ее тому, кто был в кабине: может хоть дите малое упырь пожалеет, а не пожалеет – так чтоб вместе и сразу. Упырь не пожалел: дал на подлете длинные пулеметные очереди, которые прошли ровно по обе стороны от нее, подняв высоченный коридор брызг и фонтанов воды. В центре коридора оказалась бабушка с ребенком на руках, и со стороны это, наверное, выглядело бы красиво, если бы это не было так подло и страшно. Она так и осталась там стоять, живая, невредимая и не верящая в произошедшее, пока бомбежка не закончилась.

01

С тех пор, и в мирное время тоже – она жутко боялась гроз и грома. Эти бомбежки, перемешанные с июньскими грозами, стали самым страшным воспоминанием в ее жизни.

Потом должна была быть пересадка на другой состав, идущий в Ярославль, и величайший облом: на тот момент Ярославль объявили закрытым стратегическим городом, и бабушка застряла в Куйбышеве. Маленькая Лена постоянно болела, средства к существованию заканчивались с потрясающей скоростью. В это время Лидия Артемьевна, каким-то невероятным образом узнав о местоположении дочери, поставила на уши весь обком и даже написала несколько писем «Товарищу Сталину», а вечерами, слушая сводки информбюро перед тарелкой радио, снова – не плакала, а грозно кричала, потрясая кулаками: «Сволочь, Гитлер! Отдавай мне мою Машеньку!!!Отдавай мне мою Леночку!!!» … Уж не знаю, что из этого помогло, но каким-то невероятным образом бабушку все-таки посадили на ярославский поезд: иных пожитков, кроме маленькой Лены, моей мамы в животе и планшетки с документами, она при себе уже не имела.

Меньше чем через час после посадки кто-то услышал в вагоне немецкую речь, и паника началась повторно: какие-то догады решили, что их везут в Берлин в рабство, и обезумевшие люди начали выпрыгивать из вагона. Бабушка к тому времени настолько устала от многочасовых препирательств с отправляющей стороной и давки на вокзале, что была не способна ни двигаться, ни осмысливать происходящее. Поэтому она сделала то, что оказалось самым правильным: взяла дочь подмышку, растолкала заполошных соседей и уснула сном праведника. Как выяснилось позже – на сходном с немецким языке говорили эвакуированные еврейские семьи….Этот поезд тоже бомбили. Но в этот раз бабушка уже не выбегала из него – сил не было.

В таком виде она и прибыла в родной город, в объятья Лидии Артемьевны. Теперь в той самой комнатушке на улице Большой Октябрьской, а ныне – Рождественской, они жили втроем: Лидия Артемьевна, бабушка и крошечная Лена – будущая моя тетка. Жизнь эта, как можно догадаться, даже в тылу далеко не текла молоком и медом. Все семьи той поры, отправившие кормильца на войну, жили не сладко. Но тогда, когда рядом с бабушкой находились самые дорогие ей люди, а муж – пусть хоть и был далеко, но вести от него полевая почта доставляла довольно регулярно – это было время, когда она жила в относительном душевном покое. Письма того времени – это совсем не то, что теперешние мэйлы и смс. Этих писем ждали, как небесной манны, и каждое письмо было необыкновенным, радостным событием, дополнительным свидетельством того, что твой любимый человек жив. Их перечитывали по нескольку раз, вглядывались в каждую строчку, представляя, что когда-то их касались такие любимые тобой руки, бережно хранили вместе с семейными фотографиями и самыми важными документами. Когда начинались бомбежки (Ярославль тоже бомбили, хоть и не с такой интенсивностью) – бабушка брала с собой в бомбоубежище, роль которого выполнял подвал дома, только ребенка и планшет с этими бумагами.

img715(1)
Лидия Артемьевна со внучкой Леной. Конец 1941-начало 1942 г.г.

Дед писал дольно часто: сначала с передовой, потом из орловского госпиталя, где он лежал с ранением. Оттуда его направили в 101 мотострелковый полк. Последнее письмо пришло из-под Смоленска: «…Немцы сильно бьют, но редко попадают… Я всем говорю, Маша, что у нас двое детей – мальчик и девочка…».

Он не успел узнать, что у него вместо долгожданного сына родится дочка Маринка – моя мама. Сначала писем долго не было. Потом пришла похоронка, вернее – извещение о том, что Струментов Павел Александрович пропал без вести в боях против немецко-фашистских войск за Москву. Судя по адресу его последнего письма (деревня Черненово, Вязьма) и по хронологии («черный октябрь») – его полк в составе той самой «Группы Болдина» угодил прямиком в печально известный Вяземский котел. Люди там гибли сотнями тысяч, и мало кто удосуживался оценить эти потери досконально: путь на Москву практически полностью открылся противнику, и раны считать было совершенно некогда.

Всех, кто числился в подразделениях, брошенных в эту мясорубку, и от которых не поступало какой-либо информации, без особого разбору заносили в списки пропавших без вести. В принципе – вполне обоснованно, если судить по историческим документам и наиболее масштабному исследовательскому труду Л.Н. Лопуховского «Вяземская катастрофа», в котором очень наглядно расписаны все просчеты и ошибки командования.

В любом справочнике о 101 мотострелковой дивизии, в которую входил 101 мотострелковый полк, написано по-военному кратко: «в октябре 1941 года фактически погибла в окружении под Вязьмой». Без боеприпасов, без тылового снабжения, без авиационной поддержки, практически без связи (две рации на дивизию, охренеть). Перед превосходящими силами противника, который ложными маневрами весьма успешно морочил голову нашим полководцам.

«…Из-за того, что части Болдина находились в стороне от места прорыва, они не смогли нанести удар одновременно с 19 и 30-й армиями. Тем не менее, с 3 октября под городом Холм-Жирковский начались тяжелые бои.... Части вводились в бой на фронте примерно 20 км по частям, по мере их подхода. Главной ударной силой здесь были танковые части, так как пехота не успевала выдвигаться. Поддержки с воздуха практически не было, артиллерии у наших войск было мало…». По сути – танковые дивизии тупо выжигались арт-ударами противника одна за другой - по мере продвижения. А прорехи спешно затыкались новыми частями, которые не успевали подходить в количестве, достаточном для ведения полноценного наступления и контратак.

Немецкий офицер из штаба 8-го АК передал свои впечатления от увиденного им тогда в отчете, подготовленном для командования соединения. В нем говорится: «...Наступил мороз и выпал первый снег. Бесконечные потоки русских пленных шли по автостраде на запад. Полны ужаса были трупные поля у очагов последних боев. Везде стояли массы оседланных лошадей, валялось имущество, пушки, танки».
CwOBTJs99
Последнее фото.

Ну, а что еще сказать… Дед командовал взводом 101 мотострелкового полка. Шансов выжить там у него не было. Совсем.

Даже если бы он прорвался с остатками танковых частей за пределы котла (все они попадали во второе кольцо окружения 4-й немецкой армии фон Клюге). Даже если он попал в плен (по свидетельствам местных жителей, смертность пленных и раненых в в пересыльном вяземском лагере «Дулаг 184» составляла до 300 человек в день, и мертвых закапывали в несколько слоев в гигантские траншеи). Даже если бежал из окружения или лагеря: таких тоже было немало, и они тысячами гибли в лесах и болотах от голода и подступающих заморозков - без еды, теплой одежды, или хотя бы карт местности.

Мы с мамой до сих пор не знаем, где и как именно погиб дед, где он похоронен, и похоронен ли вообще. И от этого особенно горько и обидно.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments